«Он абсолютно неадекватен»: психиатр Александр Теслер о напавшем на казанскую гимназию, оружии и влиянии гаджетов

Напавший на казанскую гимназию 19-летний Ильназ Галявиев на допросе был абсолютно неадекватен, что может говорить о развитии у него острого психотического состояния. Такое мнение в интервью Антону Красовскому на YouTube-канале «Антонимы» высказал психиатр Александр Теслер. Он также рассказал о процедуре получения разрешения на оружие в России и отметил, что большинство россиян боятся обращаться за психиатрической помощью.

— Александр Оскарович Теслер, психиатр, известный психотерапевт, человек, работавший ещё с воинами… хотел сказать «интернационалистами», но можно и так сказать. Ещё вьетнамцами, да?

— И афганцами.

— И афганцами. То есть человек, который всё знает про посттравматический синдром. Давайте посмотрим сначала видео, первый допрос этого 19-летнего… «ребёнка» хотел сказать, но на самом деле тоже же ребёнка, который устроил сегодня всю эту бойню в Казани. Сегодня главный вопрос, который все задают, — действительно ли он невменяемый?

— Понятие невменяемости — это, конечно, очень интересная вещь, но дело в том, что об этом можно говорить только после проведения доскональной судебной психолого-психиатрической экспертизы, и тогда уже будет ясно, действительно он осознавал, что он делает, или нет. Но, проработав больше пяти лет на скорой психиатрической помощи в начале своей психиатрической карьеры, я очень часто сталкивался с агрессией во время острых психозов. И он, этот, как вы говорите, мальчишка, — он действительно мальчишка…

— 19 лет мальчику.


Группа депутатов от «Единой России» внесла в Госдуму законопроект, предлагающий усилить контроль за оборотом оружия. Документ…

— Что это за разрешительная система на оружие, которая даёт возможность проводить какую-то непонятную экспертизу, когда пациент в психозе умудряется получить на руки свидетельство, которое даёт ему возможность купить охотничье оружие?

— Ну то есть это всё-таки вопрос, наверное, к непосредственному психиатру, который эту экспертизу проводил?

— Я думаю, что очень просто найти виноватых психиатров. Но это история с разрешительной системой. Когда говорят, что надо разрешать покупать оружие с 21 года, а в армии 18-летнему мальчишке дают автомат Калашникова — тут тоже какая-то нестыковка происходит. И здесь бы хотелось больше понимания. Вы правы абсолютно. Человек проходит экспертизу, но очень часто везде проходит формально: что на вождение проходит, что на приобретение огнестрельного оружия. Весь вопрос в том, чтобы свести это в единую таблицу, в единую схему, чтобы не получилось так, что здесь колоссальные требования к хранению этого оружия, к покупке патронов, а здесь — абсолютно «куплю метр государственной границы», то есть абсолютная дыра.

— Подождите. Это очень важный вопрос. Вот вы говорите: «Нет, но можно найти виновного психиатра». А с другой стороны, почему бы нам не найти виновного психиатра, если он проводил экспертизу, которая разрешила человеку приобрести огнестрельное оружие, и его подпись и печать врача стоят на этой справке?

— Я думаю, его уже допрашивают.

— Допрашивали. Это женщина, которая сказала, что он был абсолютно в нормальном состоянии. «Ничего не знаю», — сказала она. И дальше чего?

— На учёте он не состоял. То есть получается, что вот, например, на призывной комиссии психиатр достаточно серьёзно общается с ребятишками, которые призываются.

— Да ладно. Я тоже, знаете, в этой стране живу 46 лет и неоднократно проходил эти призывные комиссии, медицинские комиссии, и психиатр со мной общался минуты три.

— Ну вот поэтому такая и стрельба, и суициды в армии и идут.

— Вот. Поэтому видите, не надо говорить о том, что вот там у нас нормальная, а здесь у нас ненормальная. Везде у нас ненормальная экспертиза.

— А так мальчишка приходит для получения, 19-летний, для получения права на владение оружием. Он приходит, смотрит, статьи у него психиатрической нет. Он всё время должен был раз в году поглядываться к психиатрам. Статьи у него нет, на учёте он не состоит, ведёт себя адекватно. Да, может быть, в момент общения с психиатром на предмет получения справки он не давал какой-то активной психопатопродукции, но в голове у него уже было, для чего он покупал ружьё. Это не династический охотник, который с детства, как Хемингуэй, охотился с отцом и ненавидел отца при этом. Это не человек, который в стрелковом тире проводил всё своё свободное время. Это человек, вообще не имевший отношения к оружию никогда. Он пошёл купил оружие.

— Это должно было вызывать вопросы у комиссии?

— Комиссия даёт заключение только врачебное.

— Тогда что должно измениться в этих комиссиях, чтобы такие заключения были компетентными?

— У нас же есть органы, которые занимаются и регистрациями.

— Росгвардия.

— Там нужно много разных справок, кроме справки врачебной, но при этом существуют и какие-то, я помню, раньше были пожелания от участкового милиционера.

— Да. Там надо было проверить сейф. И он проверяет этот сейф, у него был этот сейф, вполне себе соответствовал всем требованиям. Сейф по-прежнему соответствует всем требованиям: он надёжный и запирается. А мозг у него не запирается. Вот я вас и спрашиваю как психиатра: что должно измениться в психиатрической экспертизе при выдаче оружия, чтобы это оружие не попадало в руку психотикам, которые уже в психозе приходят на ту комиссию, а бабка-психиатр так называемая в Казани не глядя проштампует эти разрешения?

— Ну бабка уже не штампует с сегодняшнего дня.

— Видимо, да. Судя по тому, как она разговаривала, ей абсолютно плевать. Хотя, может быть, она тоже в психозе.

— Необязательна покупка оружия. Можно взять и сделать самому, создать бомбу. Это замечательная традиция петербургского студенчества последние 170 лет. Они бомбы делали, бросали их и стали героями.

— Сейчас, слава богу, пока не делают ещё.

— Был тут недавно один персонаж.

— В Мурманске или в Архангельске, я не помню.

— Нет. В Санкт-Петербурге, но как-то вовремя его… не дали развивать эту тему.

— Погодите. Не надо. Не уходите от ответа.

— Мы сейчас о буллинге говорим или об оружии?

— Нет. Мы вернёмся к буллингу. Но я в данном случае пытаюсь понять. Я попытаюсь максимально корректно по отношению к вашей корпорации задавать этот вопрос. Можно ли что-то изменить в этой экспертизе, чтобы выдача этой лицензии была более адекватной?

— Врачи-психиатры не выдают лицензии.

— Хорошо. Они пишут справки.

— Они пишут, что на учёте не состоит и в момент общения активной психопатопродукции нет. То есть нет резона заподозрить какое-то наличие психического заболевания.

— Вот я и говорю. Как можно усложнить эту процедуру, чтобы хотя бы сократить эти дырочки в этом ситечке? Может быть, это должен быть консилиум врачей, независимых друг от друга?

— Вы понимаете, дело ведь не в охотничьем ружье. А дело в том, что человек в бреду или решил что-то сделать…

— Сделает обязательно.

— Он сделает самодельное оружие, как в своё время, где-то, по-моему, лет 50 с чем-то назад, в Ростове-на-Дону просто криминалы сами конструировали какое-то оружие для нападения на сберкассы.

— То есть как бы я всё-таки ни переформулировал свой вопрос, вы не хотите с предложениями выступать?

— Можно фильтр сделать, через который никто не пройдёт и никто оружие не получит, но оружие — это орудие, посредством которого совершено правонарушение. Но, скажем прямо, 90% тяжких преступлений — это бытовые, при помощи сковородки, кухонного ножа, топора. Дальше что? Мы ведь начинаем сужать.

— И тем не менее. Ни сковородка, ни кухонный нож, ни топор не являются резонансными преступлениями. То есть со сковородкой 19-летний ребёнок не идёт к своим бывшим одноклассникам и не убивает там десять человек сковородкой. А убивает он либо помповым ружьём, либо даже вот таким обычным, чего у него там, гладкостволом. Поэтому всё-таки здесь возникает у общества абсолютно резонный вопрос. Причём вопрос мой ведь абсолютно не такой, как обычно возникает, например, у либерального американского общества: «А давайте всем перестанем продавать оружие». Я как раз не за то, чтобы перестать продавать оружие. Я за то, чтобы продажа оружия была максимально контролируемая, в том числе психиатрической корпорацией. И насколько психиатрическая корпорация, ежели она одна из этих частей лицензирования, насколько она может нас как общество обезопасить от людей в психозе? Вот какой вопрос.

— Дело в том, что общество само дистанцируется. Когда человек ведёт себя неадекватно, они говорят: «Это не наше дело, разберутся сами, это семейная ссора. Вот вызовем милицию — а потом испортим отношения с соседями на всю оставшуюся жизнь». Общество замечательным образом само дистанцируется. Родители не хотят замечать, что у ребёнка какие-то отклонения. Школьные психологи — вообще заморенные барышни после пединститута. Они вообще всего боятся: боятся завучей, боятся директора. И получается, что всё это очень формально работает, хотя на самом деле… Кстати, вот насчёт американского образа жизни, там тоже во всех штатах по-разному. Но тем не менее, если человек неадекватен, если у него были какие-то приводы, проблемы, да в жизни ему оружие не продадут.

— Понятно. Но у этого-то не было приводов, проблем. Ему тоже продадут.

— Но это острый психоз.

— То есть его никак нельзя отличить, заметить, да?

— Его можно отличить по неадекватному поведению.

— А он был адекватный?

— Так что возникает вопрос к родителям и к педагогам. Но, к сожалению, педагоги не могли его контролировать, так как все учились на удалёнке, но почему-то он перестал учиться, его просто отчислили за неуспеваемость совершенно формально. А почему парень перестал учиться? Вроде бы учился, всё было хорошо, нормально. Почему перестал? Раньше ведь всегда педагоги коммуницировали с родителями, выясняли, почему ребёнок не учится, почему он бросил. Были механизмы воздействия на родителей. А тут получилось так, что ребёнок закис и всё.

— Существует ли какой-то механизм, причём бытовой механизм, не обращаясь к психиатру или психотерапевту, отличить человека, который готовит вот такое преступление?

— Во-первых, он видит, что он в интернете ищет какие-то рецепты химических соединений взрывоопасных. Потом мальчишка, в общем-то, выкладывал неоднократно достаточно агрессивные, неадекватные абсолютно записи, и все это знают, оказывается.

— Да. Он недавно завёл Telegram-канал, где сообщил всем, что он бог и он в ближайшее время убьёт более чем много биомусора, и призывает каждого сделать то же самое.

— Замечательно. За сколько дней до убийства он это сделал?

— Да за несколько дней до убийства. Кто-то, наверное, это прочёл. С другой стороны, мы не знаем, сколько там подписчиков было.

— Там написано, наверное, сколько подписчиков. А так как Telegram-канал, как и все остальные, тралится, в общем-то, и закрывается без объяснения причин, почему не отработать определённый механизм. Например, я когда-то работал на общей скорой помощи. Если человек попадал с травмой какой-то — огнестрельной или холодным оружием, — автоматом шло сообщение в милицию и всё это подвергалось какой-то доследственной проверке.

— Как вам кажется, в каком состоянии вообще сейчас находится психиатрия в Российской Федерации?

  • Работа кабинета медицинского освидетельствования в психиатрической больнице
  • © Алексей Сухоруков

— К сожалению, психиатрия в Российской Федерации находится в странном каком-то состоянии. Почему? Потому что пациенты как-то дистанцированы от психиатрической помощи, потому что боятся обращаться в диспансер. И вот я помню времена, когда в середине 1970-х психотерапия, то есть пограничная психиатрия, была вынесена за пределы диспансеров в поликлиники. И пациенты приходили в поликлинику и получали там адекватную помощь. Если врач-психотерапевт (а это психиатр, который занимается пограничными состояниями) видел, что человек неадекватен, он задействовал сразу же весь психиатрический механизм.  

— Весь психиатрический механизм — это что? Вызывал перевозку, что ли?

— А что её вызывать? Взять и вызвать. Я сам работал на перевозочке, так что я сразу и вызывал в такой ситуации, когда человек в бреду ко мне приходил. В 1980-е годы в рамках суицидологической службы в Москве были созданы наряду с телефоном доверия кабинеты социальной психологической помощи, где сидел психиатр, где сидел психолог, и туда мог любой человек с улицы обратиться со своими жалобами, с какими-то проблемами личностными и бесплатно получал помощь. Но при этом если это был человек с острым психозом, то сразу, как вы тепло сказали, вызывалась перевозочка, то есть люди не боялись обращаться к психиатру.

— А почему сейчас они начали бояться? Просто чувствуют, что…

— Давно уже, 10—15 лет назад, убрали всех психотерапевтов из соматических поликлиник. Давно уже, 30 лет назад, позакрывали кабинеты психологической помощи, социально-психологической помощи. Там даже паспортов не спрашивали. Есть прописка, нет прописки. Человек пришёл, на него заводят карточку — то есть это не идёт в учёт психиатрический. Но если видно, что у человека какие-то проблемы, тем более человек представляет социальную опасность, тут уже срабатывал психиатрический механизм и вызывался врач-психиатр.

— Почему сейчас люди боятся идти к психиатру?

— Потому что к нему, во-первых, и не очень придёшь. Это записываться нужно, как и ко всем врачам, за две недели — за месяц. И с какими проблемами записываются к психиатру? Психотерапия сейчас, в общем-то, тоже осталась на отшибе. Зачем идти к психиатру? Запишут в карточку и… С чем обращаются? Нарушение сна — идут к неврологу. Боятся попасть как раз именно в то сито, о котором мы сейчас говорили, потому что попасть в сито можно, а выбраться из него очень сложно.

— А что же в Советском Союзе не боялись?

— Даже в Советском Союзе не боялись почему? Потому что был даже принят закон, сначала постановление Верховного Совета, в 1992 году был принят закон об оказании психиатрической помощи. Он не совсем однозначный закон, ну тут уже закон есть закон. Тем не менее. Я помню, ко мне как к психотерапевту (я сидел в соматической поликлинике)…

— Соматическая — это в смысле поликлиника общерайонная?

— Общерайонная поликлиника. Ко мне приходили тётеньки-депутаты, дяденьки-прокуроры приходили посоветоваться, потому что они знали, что это не идёт на психиатрический учёт и никоим образом не скажется на их карьере. Сейчас, придя в диспансер, на тебя автоматически заводят карточку, учёта как такового нет. Точно так же как в нашей стане нет прописки, а есть регистрация. Прописка антиконституционна, а регистрация должна быть. Вот и всё.

— То есть как только ты придёшь поговорить к психотерапевту государственному, тебя сразу же фактически поставят на учёт?

— В диспансере — да. Сейчас диспансерные отделения — это филиалы клиник психиатрических.

— И поэтому люди просто не приходят?

— Не приходят, да. Во-первых, сложно записаться на приём к психиатру. Здоровеннейший приём, три врача в одном кабинете сидят — и нет возможности поговорить. Сейчас и к терапевтам-то не очень ходят, потому что терапевт даже не может найти фонендоскоп в ящике, у него нет времени послушать пациента.

— Давайте мы ещё посмотрим одно видео. Я попрошу Александра Оскаровича поставить диагноз (на видео блогер Андрей Петров. — RT). Вот это больной человек?

— Он сам себе диагноз поставил — придурок. Я, глядя на таких людей, очень жалею, что отменили телесные наказания. Вот я думаю, что это подействовало бы позитивно, особенно по пятницам.

— С текилой.

— А потом за это можно выдавать текилу. Бог с ней с текилой. На самом деле придурков всегда хватало. Есть люди, которые с удовольствием пиарятся на чужом горе. Вы видите, что за персонаж.

— Очень популярный среди молодёжи персонаж. Миллионы подписчиков.

— Что я могу сказать? Какой персонаж, такие и подписчики. Я бы пожалел. Как хорошо, что я прожил другую жизнь и мы общались по телефону с диском.

— Вот, кстати, к вопросу об этом. Вы сейчас сказали: «Я счастлив, что я жил в другое время, аналоговое с телефонным диском». А действительно ли сейчас другое время с точки зрения вообще душевных расстройств и общественного поведения?

— Несомненно, потому что общественное поведение раньше было на глазах у всего двора.

— А сейчас это поведение на глазах у всей страны, и вся страна ржёт над этим и радуется.

— Я не знаю, чему тут можно радоваться. Убогие люди радуются, конечно, но люди с определённым интеллектом — ну чему тут радоваться? Для хайпа какого-то? Придурки всегда бывали, но они всегда были как-то в стороне.

— Вот почему «раньше», если это правда? Я просто не сторонник всех этих рассказов про то, что мы жили в другое время.

— Я не знаю, как сегодня.

— Вот я вам показал, как сегодня.

— Я помню, как раньше. Как сегодня, я не знаю. Я не бываю там, где бывают почитатели этого юноши.

— Я тоже не бываю. Я вообще нигде не бываю, я дома сижу с собаками. Но тем не менее действительно представить себе, что такого рода заявления делались бы в 1970-е годы, невозможно.

— Просто родители бы выдрали — и всё.

— А сейчас вся страна радуется, и он на обложках каких-то ещё глянцевых журналов или чего-то. Соответственно, поменялись настроения каким-то образом, и плохое стало хорошим. И не является ли следствием этого то, что люди берут охотничье ружьё и убивают своих одноклассников?

— Не знаю. Я человек из прежнего времени. Мне это не нравится. Мне не нравится вообще, когда убивают людей. На войне мне не нравится, когда убивают людей. А тем более в мирное время. А уж когда убивают детей, это трагедия. И надо понять, что явилось причиной. Если это душевнобольной — отработана давным-давно процедура признания его вменяемым или невменяемым. У нас ведь вопрос стоит в другом: что сделать, чтобы этого не было.

— Вот. Насколько, например, массовая культура и массмедиа влияют на общественное сознание, в том числе на психиатрические отклонения?

— Я думаю, массмедиа, несомненно, влияют на общественное сознание. У нас была другая система координат, у нас другая система ценностей. Например, во дворе всё ясно было, кто есть кто, потому что нельзя было сфальшивить, всё про всех было известно. Я думаю, в вашем поколении так же. И в классе, и в спорте — где угодно. А сейчас желаемое выдают за действительное и сами в это втягиваются. Ну такие лидеры. Видимо, у каждого лидера есть свои последователи. Ну вот такие последователи. Хотя мне не нравится, когда дети провоцируют учителей, снимают на телефон, выкладывают в сеть. Мне не нравится. Это было и раньше. И травили…

— «Дорогая Елена Сергеевна».

— …и обижали детишек. Офицерские дочки овчарками травили бомжей где-нибудь на стройках. И раньше это было. Но раньше это жёстко совершенно преследовалось, и наказывались и сами виновники, и родители их страдали, и партбилет могли на стол положить, то есть много было рычагов влияния. Сейчас получается, что родители не несут ответственности за своих детей.

— Вот спрашивают как раз зрители:, как вести родителям себя, чтобы держать постоянный контакт с детьми?

— Я думаю, что, во-первых, родителям нужно постоянный контакт с детьми держать. Это самое основное. Тогда ребёнок будет тебе доверять, и ты сможешь ему рассказать, что такое хорошо и что такое плохо.

— Что значит «постоянный контакт с детьми»?

— Не пренебрегать детьми. Оказывать какое-то внимание, отвечать на их вопросы. Потому что если ты не отвечаешь на вопросы детей, то на них ответит какой-то другой человек, и не факт, что это достойный человек.

— А вы думаете, сейчас дети задают вопросы родителям или они задают их мобильному телефону?

— Не знаю. Я знаю много очень семей, где у детей очень доверительные отношения с родителями, причём детей в подростковом возрасте, юношей в 20—30-летнем возрасте. Я знаю массу случаев, когда второй-третий класс у детей уже нет с родителями общих тем. А что они ищут? Они ищут массмедиа, они ищут какую-то масскультуру. Они следуют тому, чему следуют их сверстники. И как-то они уходят из зоны ответственности родителей, которые, в принципе, всё равно несут за них ответственность. И для того, чтобы потом не вносить за детей залоги и не платить деньги в адвокатские конторы, может быть, стараться побольше времени уделять детям, а не только рассказывать, как надо правильно жить, а в наше время было иначе. Да, в наше время было иначе. Я считаю, что было лучше. А кто-то над этим смеётся. Современные школьники хохочут над сюжетом Анны Карениной: «Я вообще не понимаю. Всё так здорово было. Что она вдруг самоубилась? Вот всё у неё было, всё при ней». Другая система координат, другая мораль. Никто не отменил воспитание детей в семье. 

— Интернет влияет на воспитание?

— Давайте скажем прямо: как можно пить водку по телефону, воспитывать по интернету? Ну как-то это очень условно. Всё-таки живого человеческого общения никто не отменил. Тепла, обратной связи. Это не красивые слова. Как все психиатры, я вообще достаточно циничен. Но никто не отменил живого человеческого общения. Как писал тот же Экзюпери, роскоши человеческого общения.

— Люди спрашивают: как устроена сейчас в России система школьных психологов и насколько она должна была всё это дело взять?..

— Система есть. Результативность, может быть, не столь хороша, как бы нам хотелось.

— Почему?

— Потому что не во всех школах есть психологи. Не всегда это достаточно квалифицированные психологи. Психолог очень зависит от мнения завуча по воспитательной работе, директора. Психолог — это не основной человек в школе, поверьте.

— Учитель русского языка, может, тоже не основной. Это всё зависит, наверное, от человека.

— Сейчас и физкультуру отменили в школе. Почему? Потому что на урок физкультуры приходят три человека, а все остальные сидят в раздевалке и торчат в гаджете. Значит, каким-то образом есть резон на время обучения человека в школе откладывать гаджеты, чтобы потом уже родители расхлёбывали с гаджетами и детьми у себя дома, а школа всё-таки не шла по пути наименьшего сопротивления.

— Гаджетизация всё-таки является серьёзной психологической проблемой сейчас?

— Это то самое новое, которое создаёт новые проблемы и больше ничего.

— Было когда-нибудь, с вашей точки зрения, такое же влияние на психологическое состояние Homosapiens, как нынешние гаджеты и как интернет? Бесконечное информационное и коммуникативное пространство.

— Скорее нет, потому что мозг человека — он такой, какой он был ещё в пещере. Так что он очень-то не изменился. А возможность коммуникации, возможность получения информации, мало того, что неконтролируемой информации (а за этим всё-таки должны в воспитательном процессе наблюдать не педагоги, а родители) — вот это проблема, потому что родители не особенно вникают в детские проблемы, главное, чтобы он сыт был, обут, одет, чтобы у него гаджет был не хуже, чем у других детей. И дальше ладно — сами разберутся. А на самом деле сами не разберутся, судя по результатам.

— Почему, с вашей точки зрения (возвращаясь к этому разговору про то, что в наше время такого не было)… В какой момент и почему произошла эта абсолютно радикальная смена координат, то есть когда все люди стали поклоняться не добру, а вот этой блевотине, как блогер этот с ногтями?

— Не знаю. Каждый сам себе выбирает.

— Нет. Ну что значит — каждый сам себе выбирает? Каждый, безусловно, выбирает по себе и для себя. Но тем не менее. Мы видим это массовое поклонение злу.

— Я, может быть, считаю, что это всё-таки какое-то следствие тотальной малообразованности. Хотя Солженицын даже слово такое придумал.

— Образованцы.

— Образованщина, да. Но тем не менее я думаю, что образование никому ещё не помешало. И скажем прямо, под одеялом с фонариком читали книжки, когда родители в твоей комнате тушили свет. Почему мы так разговариваем правильно и достаточно грамотно пишем? Потому что мы читали людей, которые грамотно писали и доносили мысли свои грамотно до нас. Сейчас этого нет. Сейчас иной способ получения информации. И в силу этого мы не можем уловить какие-то логические составляющие. Мы не можем понять этих людей, а им совершенно не нужны базовые вещи. Они то, что модно, прихватывают. Как с пейджерами. Все говорят, зависимость от пейджинга, от пейджеров. Я как 20 лет назад говорил прямо как-то в одной передаче, что все в 15 секунд забудут про эту зависимость и перейдут на другие гаджеты.

— На другую зависимость.

— Конечно.

— Но не кажется ли вам, что вот эта смена координат с Майн Рида на блогера Петрова приведёт именно к эскалации абсолютно шизофренических настроений у подавляющего большинства, то есть это будут не единичные случаи, а прямо регулярные?

— Не думаю, потому что всё-таки всем ведь понятно: когда для хайпа совершишь правонарушение, то надолго садишься. Я думаю, что все готовы похохотать над чужим горем, но сами побоятся. Как там?.. «Я спросил у блогера Петрова», как в стихотворении у Григорьева было покойного. Нет, я думаю, что все же любят исподтишка похайповать, но тем не менее мало кто для хайпа пойдёт убивать людей в школы. Я думаю, что это, конечно, расстройство психическое, но расстройства психические бывают разные. Или человеческая неудовлетворённость, зависть, обида, которая всё-таки может каким-то образом подвергаться собственной цензуре, или это как следствие душевного заболевания, которое, честно говоря, в данной ситуации, в общем-то, не смогли уловить, и закончилось трагедией.

— Как вы считаете, не правильно ли, как считает большинство граждан России, вернуть смертную казнь?

— Ну и что? Ну вернут смертную казнь. Опять кого-нибудь не того казнят. Дальше что? Если человека признают невменяемым, то никакой смертной казни он не подлежит. Смертная казнь — это уже архаика, как отрубание голов где-нибудь на Гревской площади.

— В Америке не архаика. Вполне себе в половине штатов, по-моему.

— В разных штатах по-разному. Там человек сидит 20 лет, томится, апелляции всевозможные. Неоднократно бывало, что человека, приговорённого к смертной казни, потом выпускали, выплачивали ему компенсацию, потому что оказывалось, что были какие-то проблемы со следствием, не было достаточной трасологической экспертизы, DNA-тест…

— Здесь вот всё понятно. Здесь мы понимаем, кто убил, и понимаем, что, например, он абсолютно психически неизлечимо болен. Не проще его прямо расстрелять, чем всю жизнь лечить?

— Проще, да, так нацисты и делали. Кстати, когда в 1941 году немцы дошли до Москвы, то первым делом кого эвакуировали? Эвакуировали партийные архивы. Эвакуировали тюрьмы, потому что это была, скажем прямо, почва для захватчиков такая благодатная и кадровая. И душевнобольных. Почему? Потому что нацисты душевнобольных уничтожали, потому что они считали, что они лишние. Можно пойти и по этому пути, но мне он не нравится.

— Спрашивают опять же зрители. Вы сказали про перевозку, которую вы сами вызывали.

— Я и работал дежурным психиатром, и периодически бывал в отделениях милиции.

— Вот сосед — абсолютно, очевидно в психозе, невменяемый, угрожает всем ножом. Приходит полиция, потому что ты не можешь вызвать, если ты не ближайший родственник сейчас, психиатрическую перевозку. И говорят классическую полицейскую фразу: «Ну он же никого не убил». И ничего не делается.

— Вот разведётесь или вот убьёт — тогда вызывайте… Нет-нет-нет, обычно, когда они видят неадекватное поведение, они человека доставляют в отделение полиции, вызывают на себя психиатра дежурного, и тот уже, в общем-то, решает — или его с собой забирать, или говорит: «Ребята, это не наша публика, давайте-ка по протоколу. Это не наша позиция». Нет-нет. Этот механизм давным-давно отработан. И я неоднократно, работая на скорой психиатрической помощи, бывал в отделениях полиции, милиции тогда. Когда человек ведёт себя неадекватно или угрожает оружием, то, конечно, тут должны правоохранительные органы оградить обывателей от опасности (это и называется «социальная опасность»), а потом уже дать возможность специалисту, врачу вынести своё решение, что тут происходит: или это действительно человек в психозе, алкогольный психоз например, или это человек, который является психопатом, и он всех гоняет, а вот когда приходит милиционер или доктор, он сразу начинает руки целовать, всё в порядке. Это люди, которые поддаются коррекции, которые отвечают за всё, что они делают. Или это пьяный, который куражится. Или это действительно человек, который состоит на учёте. Но обычно когда происходит обострение у хронических больных, то родственники близкие ставят патронажную сестру, ставят сотрудников психоневрологического диспансера в курс, и тогда его просто госпитализируют с обострением, снимают это обострение. В принципе, механизм отработан, но сейчас серьёзная стена выросла между соседями. Друг к другу они могут ходить, а если что творится не то — «Моя хата с краю». И когда происходит действительно что-то трагическое, они говорят: «А что я мог сделать?»

— А что мог сделать? Вызвать милицию? А что надо делать? Вызывать милицию?

— Вызывать полицию. А вот дело полиции — приезжать, а не говорить: «Сами разберутся».

— А если они не приезжают?

— Значит, надо сажать других полицейских. Значит, скажем прямо, без выслуги их оставлять. Я думаю, у нас полиция хорошо технически обеспечена нынче и обязана выезжать. Дело полиции, которая живёт на налоги обывателей, — этих обывателей защищать. И защищать неважно от кого: от криминалов, от хулиганов, от дебоширов, от семейного насилия — тоже большая проблема.

— Как вы думаете, мать этого парня, который расстрелял десять человек, видела, что он находится в неадекватном состоянии и что у него вообще психическое расстройство?

— Зачастую родственники не очень критичны. Они считают, что мальчик в себе замкнулся и что-то с ним не то происходит, но вместо того, чтобы активно начать понимать, что с ним происходит, может быть, проконсультировать даже в частном порядке с каким-то знакомым, может быть, психиатром или неврологом, который чётко уловит неадекватность и симптомы заболевания, зачастую говорят: «Ну это пройдёт, бывает. Любовь несчастная, что-то ещё». Зачастую родственники в таких ситуациях или некритичны, или самоустраняются. Я уже не говорю о неблагополучных семьях, где, честно говоря, на детей просто…

— Вот что должен сделать родитель, нормальный родитель, благополучный родитель, чтобы такую ситуацию отследить?

— Видя, что ребёнок ведёт себя не так, как раньше вёл…

— А если он всегда так себя вёл?

— Если бы он всегда себя так вёл, его бы зацепили обязательно на призывной или приписной комиссии. Должны были, потому что такого человека отправлять в армию и давать ему с 18 лет в руки оружие — вот и всё, мы уже всё и закоротили.

— А если это девочка?

— С девочками тут весело. Девочек в армию не призывают, но тем не менее девочки ведут себя часто неадекватно в подростковом возрасте.

— И всё-таки. Вот ребёнок у тебя всю свою жизнь замкнутый. Он играется в компьютерные игрушки, и ты не обращаешь внимания ни на что.

— Родители периодически находят знакомых докторов или знакомых знакомых, или какие-то родственники, терапевты или гинекологи говорят, что что-то не так, они говорят: «Вот у меня есть знакомый доктор, у нас консультирует в центре». И каким-то образом, даже обходя, может быть, психиатрическую службу, которая заводит карточку, всё равно родители получают ту или иную информацию о самочувствии, состоянии своего ребёнка. Почему? Потому что родители это обязаны делать, они в ответе. И если специалист проконсультирует приватно, видит, что здесь проблема, я думаю, что он чётко скажет, что делать, шаг за шагом.

— Эту ситуацию можно было исправить, с вашей точки зрения?

— Можно было. Это сослагательная история. Я думаю, можно было бы исправить всё. Можно было бы не допустить Второй мировой войны. Но, к сожалению, это уже произошло. Эта трагедия уже произошла, поэтому мы встретились.

Источник

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Versten
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Мы используем cookie-файлы для наилучшего представления нашего сайта. Продолжая использовать этот сайт, вы соглашаетесь с использованием cookie-файлов.
Принять